Цифровая преступность выходит за рамки отдельных видов правонарушений и превращается в самостоятельную индустрию с разделением труда, транснациональными сетями и устойчивыми каналами вывода доходов. При этом в преступные схемы все чаще вовлекаются люди, которые могут одновременно выступать исполнителями и потерпевшими — в частности, работники мошеннических центров, действующие под принуждением, а также денежные посредники.
Важнейшие тенденции цифровой преступности стали одними из ключевых тем XV Конгресса ООН по предупреждению преступности и уголовному правосудию, прошедшего в Абу-Даби с 26 сентября по 1 октября 2026 года, в работе которого приняла участие АНО «Белый Интернет».
Если на предыдущих форумах центральное место занимали насильственные и имущественные преступления, то нынешний разговор определяли распределенные формы вреда, в которых цифровая среда выступает не фоном, а средой существования самого правонарушения.
Индустриализация цифрового мошенничества
Первое направление — превращение мошенничества в индустрию. По оценке Управления ООН по наркотикам и преступности, ежегодные потери от мошеннических центров в Юго-Восточной и Восточной Азии, Австралии и Новой Зеландии составляют от 80 до 114 миллиардов долларов; верхняя граница этой оценки сопоставима с оборотом наркорынков региона, который оценивается примерно в 110 миллиардов. Столь значительный масштаб означает, что речь идет уже не о совокупности индивидуальных обманов, а об организованной деятельности с разделением труда, управленческой иерархией и постоянными издержками. Аналитики организованной преступности описывают такие структуры как сети, действующие по логике транснациональных компаний: головное управление, филиалы в разных странах, специализированные поставщики услуг и устойчивые каналы вывода доходов.
Второе направление — мобильность и приспособляемость этой индустрии. Давление правоохранительных органов не ликвидирует центры, а вытесняет их: от приграничных районов к крупным городам, из традиционных регионов базирования в другие части мира. По наблюдениям региональных экспертов, структуры становятся менее заметными физически и меньше зависят от крупных площадок, что затрудняет и подсчет, и воздействие.
Для криминологии это классическая ситуация смещения преступной активности: ресурсоемкие операции против отдельных объектов дают краткосрочный результат, но не изменяют условий, в которых деятельность возобновляется. Масштаб такого смещения в представленных данных не оценен, а значит, его следует рассматривать как рабочую гипотезу, подтверждаемую согласованными наблюдениями, а не как измеренную величину.
Третье направление — принудительная криминальность. Среди людей, обнаруженных в мошеннических центрах, по оценкам Управления ООН по наркотикам и преступности (ЮНОДК), представлены более 80 национальностей, а возвращающиеся домой освобожденные становятся новым вызовом для стран происхождения. Принудительный труд в схеме цифрового обмана меняет логику уголовной политики: один и тот же человек выступает и исполнителем, и потерпевшим, а граница между ними зависит от степени свободы воли и осведомленности. Системы правосудия, ориентированные на разделение ролей, оказываются в затруднении: преследование наиболее доступных участников создает видимость результата, но оставляет без ответственности организаторов. Поэтому вопрос квалификации принужденных участников стал одним из центральных практических вопросов обсуждения.
Технологическое ускорение
Четвертое направление — резкое сокращение времени между обнаружением уязвимости и ее использованием. По оценке специалистов индустрии, этот интервал измеряется часами, а не неделями, как еще недавно. Примеры последних месяцев — вредоносные программы, позволяющие оператору наблюдать за экраном жертвы и вмешиваться в платеж практически в реальном времени, иллюстрируют переход от массовых рассылок к интерактивному воздействию. Темп атаки определяет и требования к защите: в этих условиях задержки в обмене сигналами между банками, операторами связи, платформами и правоохранительными органами означают реальные потери.
Пятое направление — распространение искусственного интеллекта (ИИ) и синтетических медиа. Генеративные модели делают фишинг и выдачу себя за другого человека убедительнее, позволяют массово создавать персонализированные сообщения, подделывать голос и видео. Доказательством реальности угрозы служат случаи, когда сфабрикованная запись голоса была принята за подлинную сотрудником правоохранительного органа. Одновременно те же технологии применяются для обнаружения синтетических личностей и дипфейков, так что складывается гонка нападения и защиты. Практический вывод для криминологии состоит в том, что проверка подлинности цифровых материалов становится базовой профессиональной компетенцией следователя, а не узкой экспертной задачей.
Шестое направление — коммерциализация преступных возможностей, известная как «преступление как услуга». Готовые наборы для кражи платежных данных, шаблоны обманных сайтов, клонированные приложения и автоматический перевод сообщений позволяют человеку без глубоких технических знаний участвовать в сложной схеме. Снижение порога входа ведет к росту числа исполнителей и к устойчивости сети: удаление одного участника не нарушает работы остальных. По оценкам отраслевых специалистов, около трех четвертей публично раскрытых утечек платежных данных в 2022 году были связаны с цифровым скиминговым вмешательством, что свидетельствует о массовом характере такого рода инструментов.
Люди и деньги в преступной цепочке
Седьмое направление — использование «денежных посредников». Национальные данные стран региона показывают, что значительная часть зарегистрированных дел связана не с зарубежными организаторами, а с местными исполнителями, арендующими или предоставляющими банковские счета за небольшое вознаграждение. По оценке одного из национальных органов, примерно в девяти из десяти дел подозреваемые находятся внутри страны. Такая картина объясняет разрыв между масштабом схем и результатами преследования: правоохранительная статистика отражает наиболее доступное звено цепочки. Одновременно многие посредники — молодые люди, убежденные, что помогают знакомому или легальному бизнесу, поэтому их положение сочетает признаки соучастия и виктимизации.
Восьмое направление — диверсификация каналов отмывания доходов и слабый возврат активов. Криптовалюты остаются предметом внимания, но реальная система легализации шире: наличные средства, банковские переводы, финтех-приложения, игровые и азартные платформы, подпольные расчетные сети. Опора на регуляторные лазейки и политическую защиту делает эту систему устойчивой.
Показатели возврата остаются скромными: единственный названный в обсуждениях результат — около пятой части заявленных похищенных средств, возвращенных в рамках региональной операции, причем методика расчета не раскрыта. Преобладающий вывод экспертов состоит в том, что наименее защищенным звеном современной преступности является возможность вывести и легализовать доход, а потому именно на нем следует сосредоточить усилия.
Девятое направление — дистанционная вербовка. Российская делегация охарактеризовала ее как новую тенденцию, указав на массовое применение социальной инженерии для склонения определенных категорий лиц к терроризму, закладкам наркотиков и участию в мошенничестве. Независимых статистических данных по этому направлению в обсуждениях не представлено, и его оценку следует считать предварительной. Тем не менее связь с остальными сюжетами очевидна: тот же цифровой канал, что обеспечивает вербовку денежных посредников и работников мошеннических центров, способен использоваться и для вовлечения в иные виды преступной деятельности, включая молодёжь и несовершеннолетних.
Масштаб вреда и его измерение
Десятое направление — рост регистрируемой киберпреступности. В странах Юго-Восточной и Центральной Азии зарегистрированы десятки тысяч дел с цифровым элементом, тысячи сообщений в сутки. Эти показатели свидетельствуют о значительной нагрузке на правоохранительные системы, но не позволяют судить о динамике реальных преступлений: рост регистрации может отражать и расширение преступной активности, и улучшение выявления, и изменение правил учета. Научная корректность требует различать эти объяснения, а не подменять одно другим.
Одиннадцатое направление — массовая цифровая виктимизация. По данным европейского опроса 2025 года, около каждого четвертого из почти 30 тысяч респондентов сталкивался с цифровым мошенничеством или иным цифровым преступлением. Это означает, что цифровое правонарушение превратилось из редкого события в распространенный жизненный риск, затрагивающий значительную долю населения. В сочетании с низкой заявляемостью. По международным данным, о преступлениях сообщают от 17 до 43 процентов потерпевших в зависимости от вида деяния — такие результаты подтверждают концепцию «темной фигуры» преступности: реальный вред существенно превышает зарегистрированный.
Двенадцатое направление — онлайн-эксплуатация детей и дефицит данных о ней. Специалисты по защите детей обращают внимание на отсутствие надежных национальных оценок распространенности сексуального насилия над несовершеннолетними во многих странах, на различия в определениях и недостаток продольных исследований. Показательно, что в ряде языков и правовых систем нет устойчивых терминов для груминга и сексуального вымогательства, а потому сопоставление данных затруднено. Сходное опасение относится к масштабам отдельных кибератак, одна из которых может затронуть тысячи потерпевших. Следовательно, ключевая задача — не только борьба с самими деяниями, но и создание измеримых определений и сопоставимых национальных оценок.
Доказательства и институциональный ответ
Тринадцатое направление — уязвимость цифровых доказательств. Платформы оперативно удаляют материалы, изображающие насилие, что защищает потерпевших, но одновременно лишает следствие потенциальных доказательств. Цифровые записи могут быть изменены, подменены или выведены из контекста, а борьба за интерпретацию событий переносится в информационную среду. Эксперты, обсуждавшие тяжкие преступления в условиях вооруженных конфликтов, подчеркивали необходимость заранее определенных процедур срочного сохранения и проверки подлинности материалов. Это требование универсально: оно относится и к мошенничеству, и к эксплуатации, и к преступлениям против личности.
Четырнадцатое направление — использование шифрования и закрытых платформ в наркоторговле. По заявлению российской делегации, наркопреступники применяют зашифрованные каналы и закрытые киберплатформы для управления оборотом, а также осваивают технологии производства синтетических веществ. Эта оценка согласуется с общей логикой конвергенции рынков, описанной аналитиками организованной преступности, но количественными данными в обсуждениях не подкреплена. В той же части выступления прозвучали политические утверждения о связях наркосиндикатов со специальными службами отдельных государств, которые не сопровождались доказательствами и потому не могут быть включены в научную картину трендов.
Пятнадцатое направление — скорость международного сотрудничества и разрыв между технологиями и институтами. Электронные данные хранятся недолго, поэтому задержка запроса на месяцы может означать утрату доказательства. Ответом стали профессиональные сети, ускоряющие предварительные контакты прокуроров и центральных органов; по данным ЮНОДК, региональная сеть объединяет 24 участника и с момента основания содействовала более чем по 300 делам, из них свыше 125 — в 2025 году. Формальные запросы эти сети не заменяют. Новая Конвенция ООН против киберпреступности подписана более чем 90 государствами, но для вступления в силу и запуска круглосуточной сети связи необходимы ратификации: по оценке участников обсуждения, порог составляет сорок государств, и пока ратифицировали лишь единицы. Институциональное запаздывание остается одним из главных факторов, ограничивающих эффективность ответа.
В целом, можно с сожалением констатировать, что преступность становится распределенной: правонарушитель, потерпевший и инфраструктура разнесены по юрисдикциям и секторам, а функции контроля рассеяны между банками, операторами, платформами и государствами.
Что важно делать для того, чтобы снизить масштабы цифровой преступности? Очевидно одно — надо работать сразу в нескольких направлениях исключительно на системной основе.
Первая задача, которая должна быть поставлена перед мировым сообществом, — это сокращение времени международного ответа. Поскольку электронные данные недолговечны, необходимы заранее назначенные контактные лица, возможность предварительных консультаций до формального запроса, срочное сохранение данных и единые стандарты содержания запросов. Профессиональные сети дополняют, но не заменяют договорные механизмы, поэтому вторая часть этой задачи — ратификация и практическая реализация Конвенции ООН против киберпреступности, без которых круглосуточная сеть контактов остается проектом.
Вторая задача — воздействовать на финансовую инфраструктуру. Поскольку слабейшим звеном преступной цепочки является вывод и легализация дохода, профилактика должна опираться на мониторинг платежных каналов: криптовалютных, банковских, финтех-сервисов, игровых и азартных платформ, своевременное блокирование подозрительных операций и повышение доли возврата активов. Эта задача требует участия частного сектора и согласованных правил обмена информацией.
Третья задача — различать организаторов, исполнителей и принужденных. Денежные посредники и работники мошеннических центров нередко одновременно виновны и потерпевшие. Профилактика должна включать критерии выявления принуждения, защиту лиц, вовлеченных обманом или насилием, и перенос акцента преследования на организаторов, чтобы не создавать видимость эффективности за счет наиболее доступных участников.
Четвертая задача — выстроить партнерство государства и частного сектора с гарантиями. Банки, операторы связи, платформы и технологические компании видят разные фрагменты цепочки, но обмен информацией ограничен законами о персональных данных и банковской тайне. Необходимы прозрачные правовые основания обмена сигналами, определение ответственности платформ за безопасность сервисов на этапе проектирования и независимый контроль соблюдения гарантий.
Пятая задача — защитить детей и молодежь. Она включает согласование определений груминга, сексуального вымогательства и цифровой эксплуатации, создание национальных оценок распространенности, раннее выявление риска, доступную помощь и обучение цифровой безопасности. Профилактика вовлечения несовершеннолетних в преступные схемы должна рассматриваться вместе с их защитой как потерпевших.
Шестая задача — обеспечить достоверность цифровых доказательств. Правоохранительные органы нуждаются в процедурах срочного сохранения материалов, удаляемых платформами, методах аутентификации и выявления синтетических подделок, обучении специалистов. Эта задача возрастает по мере распространения генеративных моделей.
Седьмая задача — ответственно применять технологии внутри самих органов. Эксперименты с автоматизированными инструментами, включая системы приема сообщений и анализа данных, показывают возможную экономию, но требуют пилотов небольшого масштаба, человеческого контроля, оценки точности и предвзятости, независимого тестирования, исключения тяжких и особо чувствительных категорий дел и защиты данных.
Восьмая задача — измерять реальный вред. Нужны грамотно сформулированные опросы жертв, учет обращений за помощью и оценка эффективности самих мер. Без этого сопоставления по зарегистрированным показателям будут вводить в заблуждение и искажать профилактическую работу с жертвами.
Девятая задача — обеспечить ресурсы и сопровождение. Профессиональные сети и программы наращивания потенциала нуждаются в стабильном финансировании, обучении и технической помощи, а сокращение таких ресурсов, о котором говорили участники обсуждений, ограничивает эффективность любых договоренностей. Государства, заинтересованные в результате, должны рассматривать вклад в эти программы как часть собственной политики безопасности.
Место России
Россия занимает в этой работе особое положение: она не только участница обсуждения, но и инициатор нормативной рамки. В декабре 2019 года Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию 74/247, внесенную Россией при поддержке 46 соавторов, которая учредила специальный комитет для разработки универсальной конвенции. В 2021 году российская сторона представила собственный проект конвенции как возможную основу переговоров, а представитель России входил в бюро комитета в качестве заместителя председателя. Конвенция принята Генеральной Ассамблеей 24 декабря 2024 года; подписание состоялось в Ханое 25–26 октября 2025 года, причем от России Конвенцию подписал Генеральный прокурор. По публикациям, Россия приступила к внутригосударственным процедурам ратификации, а выступление делегации на Конгрессе подтвердило, что ратификация готовится.
Заявленные российской стороной приоритеты в целом совпадают с направлениями, которые выделяют международные эксперты. Тревога по поводу дистанционной вербовки, использования криптовалют, анонимных платежных систем и игровых платформ для легализации доходов и шифрованных каналов в наркоторговле соответствует направлениям девятому, восьмому и четырнадцатому. Делегация поддержала разработку дополнительного протокола к Конвенции и инициативу создания специализированной международной организации по борьбе с телекоммуникационным и сетевым мошенничеством, а также сообщила, что ежегодный добровольный взнос России в бюджет ЮНОДК направляется на проекты по противодействию использованию ИКТ в преступных целях, борьбе с наркотиками и коррупцией. Вместе с тем часть российских тезисов, включая оценки роста дистанционной вербовки, пока не подкреплена публичными статистическими данными, и это снижает их вес на международной площадке.
Центральная проблема, однако, лежит не в нормотворчестве, а в практике. Конвенция вступит в силу лишь после сорока ратификаций, тогда как к настоящему моменту ратифицировали ее три государства, а число подписавших, по российским сообщениям от 23 сентября, составляло 85. Поэтому ресурс российской дипломатии целесообразно перенести со сбора подписей на ратификации партнеров и реализацию договора. Для инициатора это вопрос репутации: договор, который не заработал, подтверждает скептиков, а договор с работающими механизмами обмена данными и оказания помощи создает доверие. Принятие Конвенции сопровождалось критикой ряда правозащитных организаций, и наиболее убедительным ответом станет демонстрация соблюдения гарантий защиты данных и соразмерности мер при реализации.
Второй вектор — включение в сети быстрых профессиональных контактов. В материалах Конгресса нет сведений об участии России в региональных сетях, которые ускоряют правовую помощь по цифровым делам, и этот вопрос требует прояснения. Опыт таких сетей показывает, что результат дает не политическая декларация, а назначенные контактные лица, измеримые сроки ответа, понятные процессуальные правила и доверие специалистов. Российский призыв не политизировать полицейское сотрудничество будет убедительнее, если его сопровождают конкретные предложения: стандарты сроков, порядок сохранения данных, механизмы мотивированного отказа и консультаций по спорным запросам. Естественное направление — взаимодействие с государствами Центральной Азии и партнёрами, заинтересованными в практическом обмене.
Третий вектор — национальная система профилактики. Для России важны задачи, связанные с финансовым мониторингом, защитой детей и молодежи, выявлением денежных посредников и работой с принужденными участниками. Заявленные намерения предложить партнерам образовательные платформы по цифровой безопасности и отечественные ИИ-решения для расследований потребуют независимой оценки эффективности, человеческого контроля, прозрачности и защиты данных; именно эти критерии занимают центральное место в международных обсуждениях ответственного применения ИИ. В результате место России определяется двойственно: она является автором нормативной инициативы, интересы которой требуют ее успеха, и одновременно участницей, которой предстоит доказать практическую эффективность предлагаемых механизмов.
Элина Сидоренко — глава АНО «Белый Интернет», член Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека (СПЧ), профессор МГИМО.
