РАПСИ в рубрике «Авторский взгляд» рассказывает об известных судебных процессах в истории Российской империи. В каждой статье рассматривается конкретное дело, цель — показать, как правовая система дореволюционной России сталкивалась с культурными, политическими и социальными вызовами, и как громкие процессы формировали общественное мнение и дальнейшую судебную практику.
Среди тысяч дел, прошедших через мировые суды первых лет после Великой судебной реформы, история тяжбы придворного служителя Ш-на с биржевым маклером О-ром кажется почти анекдотической. Завсегдатай модного кафе-ресторана, человек с биржи, привыкший оперировать векселями и крупными суммами, на голубом глазу заявил суду, что давным-давно расплатился со всеми долгами — «карандашом на клочке бумаги». За этой фразой, прозвучавшей в зале мирового съезда, стоял целый мир столичной торговли середины XIX века: мир кредитных тетрадей и долговых записей, мир, где честное слово ещё спорило с записью в книге, а суд только-только учился отличать одно от другого. История о 457 рублях, забранных «разными продуктами» и так и не оплаченных, стала маленьким, но красноречивым свидетельством того, как в пореформенной России рождалась культура документа — и как трудно было людям старого закала привыкнуть к мысли, что написанное пером не вырубишь карандашом.
Кафе-ресторан как примета новой столичной жизни
Чтобы понять, из-за чего разгорелся спор, нужно представить себе заведение, которое держал Ш-н. Кафе-ресторан был для Петербурга 1860-х годов сравнительно новым явлением — гибридом французской кофейни и трактира, где можно было одинаково прилично и позавтракать, и засидеться за картами до ночи.
Первое в Петербурге и в России кафе-ресторан «Доминик» открылось в 1841 году на Невском проспекте, 24 — швейцарский кондитер Доминик Риц-а-Порт устроил его «для удовольствия публики высшего класса». Там можно было сытно поесть, как в трактире, и выпить бокал вина с десертом; к услугам гостей были бильярд, домино, шахматы и шашки. Заведение пользовалось бешеной популярностью: ежедневно его посещали до полутора тысяч человек.
К середине века само слово «кафе» сделалось модным. Ещё в 1834 году С. Вольф и Т. Беранже открыли на Невском «Cafе chinois» — «Китайскую кофейню», а к концу 1840-х на главной улице столицы работало уже несколько заведений с этим словом в названии. В 1849 году ресторатор Иван Излер устроил в своём кафе-ресторане отдельные кабинеты — «cabinets particuliers», где публика могла уединиться, что моментально породило двусмысленную репутацию подобных мест.
По Положению о трактирных заведениях 1861 года рестораны, наряду с харчевнями, духанами, ренсковыми погребами, столовыми, кухмистерскими, буфетами при театрах и гостиницами, были отнесены к разряду трактирных заведений — то есть «открытых для публики помещений, в которых либо отдаются внаём особые покои со столом, либо производится продажа кушанья и напитков». Это была целая индустрия: к 1874 году в Петербурге насчитывалось почти полторы тысячи одних только питейных домов, не считая ресторанов и кафе.
Кафе-ресторан Ш-на, судя по всему, относился к заведениям средней руки — не «Доминик» и не «Дюссо», но место, куда регулярно захаживала чистая публика: чиновники, торговцы, биржевые маклеры. Именно в таком заведении и завязалась история, обернувшаяся судом.
Придворный служитель за стойкой: кем был гоф-фурьер Ш-н
Звание истца — гоф-фурьер — заслуживает отдельного пояснения, потому что для современного читателя оно звучит загадочно. Гоф-фурьер (от немецкого Hoffurier) был должностью придворного служителя в Российской империи. В дворцовых управлениях гоф-фурьеры ведали ближайшим заведованием прислугой, отвечали за порядок и чистоту в дворцовых помещениях, вели описи комнатного убранства и мебели, составляли рапорты на оплату самых разных услуг — от заготовки дров до мытья окон и стирки белья.
В придворной иерархии гоф-фурьеры стояли невысоко: их чин и звание считались не придворными, а «при высочайшем дворе». Однако по истечении десяти лет безупречной службы гоф-фурьер с высочайшего разрешения мог получить чин IX класса по Табели о рангах — то есть титулярного советника, дававшего личное дворянство. Некоторые гоф-фурьеры, в силу постоянной близости к императорской фамилии, пользовались куда большим влиянием, чем предполагало их скромное место в дворцовом штате.
Сочетание придворной должности с содержанием кафе-ресторана выглядит на первый взгляд странно, но для пореформенной эпохи было вполне в духе времени. Жалованье придворных служителей средних рангов было невелико, а соблазн вложить накопленное в доходное дело — торговлю, ресторан, доходный дом — велик. Человек, годами наблюдавший за организацией императорского стола, разбирающийся в провизии, винах и обслуживании, имел все основания попробовать себя в ресторанном деле. Придворное звание при этом служило отличной рекламой: вывеска, за которой угадывалась причастность к дворцу, привлекала состоятельную публику.
Так гоф-фурьер Ш-н оказался хозяином заведения, где ежедневно столовался, среди прочих, биржевой маклер О-р — и где постепенно накапливался тот самый долг, ставший предметом тяжбы.
Биржевой маклер: посредник, которому верили на слово
Фигура ответчика не менее колоритна. Биржевой маклер в России XIX века был не просто торговым посредником, а лицом полуофициальным, почти должностным. Положение о биржевых маклерах и о биржевом комитете было утверждено в 1831 году, а устав Санкт-Петербургской биржи — в 1832-м. Маклеры приводились к присяге, и правительство внимательно следило за их деятельностью: гоф-маклеров назначало само министерство, и они обязаны были доносить начальству «о всяком случае, могущем повредить казённому интересу».
По Торговому уставу, в звание маклера избирались «вообще люди добрые, опытные во всех торгах и в вексельных переводах искусные». За посредничество маклер брал около 0,15% от суммы сделки. Это были, как правило, выходцы из купеческой среды — люди оборотистые, с обширными связями.
Купец Павел Бурышкин позднее оставил выразительный портрет этого типа: «Маклер — фигура вне времени и пространства. Везде и всегда тип маклера более или менее один: приятный собеседник, балагур, хороший застольный компаньон и вообще человек, общение с коим доставляет удовольствие». Лучшего описания для завсегдатая кафе-ресторана трудно подобрать. Именно таким, вероятно, и был О-р — общительный, обаятельный, ежедневно появлявшийся за столиком у Ш-на, бравший «разные продукты» в долг и легко обещавший рассчитаться
Привычка биржевого мира к устным договорённостям сыграла в этой истории роковую роль. На бирже сделки заключались стремительно, нередко на доверии, скреплялись рукопожатием, а уж потом оформлялись бумагой. Перенеся эту привычку в ресторанные расчёты, О-р, похоже, искренне полагал, что и здесь довольно слова — «карандашом на клочке бумаги». Суд думал иначе.
Анатомия долга: что стоит за суммой в 457 рублей
Сумма иска — 457 рублей — была по меркам 1860-х годов внушительной. Чтобы оценить её масштаб, достаточно напомнить, что приличная городская квартира обходилась тогда в 30–45 рублей в месяц, что практически равнялось месячному жалованью чиновника средней руки или квалифицированного мастерового. Иными словами, ресторанный долг О-ра превышал годовую плату за хорошее жильё.
В пересчёте на современные деньги эта сумма соответствует примерно полутора миллионам рублей — то есть О-р «наел» в кафе-ресторане Ш-на стоимость недурного автомобиля. Очевидно, что речь шла не о случайных завтраках, а о систематическом, многомесячном кредитовании: маклер столовался у Ш-на ежедневно, брал провизию, вино, возможно, угощал деловых партнёров — и всё это записывалось «на счёт».
Практика отпуска в долг постоянным посетителям была общепринятой в ресторанном деле. Заведение вело особые книги, куда заносились забранные товары и услуги по каждому клиенту. Оплаченные статьи перечёркивались, неоплаченные оставались «висеть». Для уважаемого завсегдатая, тем более человека с биржи, открыть кредит было делом и доверия, и расчёта: постоянный платёжеспособный клиент стоил дороже разовой выручки.
Беда в том, что доверие это оказалось обмануто. И когда хозяин заведения сам попал в тяжёлое положение, выяснилось, что вернуть «зависшие» деньги будет непросто.
Тень банкротства: почему истец сам оказался под подозрением
Ключевая деталь, прозвучавшая в показаниях О-ра, — упоминание о несостоятельности самого Ш-на. Маклер утверждал, что окончил все расчёты с ресторатором «ещё до объявления последнего несостоятельным». Эта фраза открывает драматический фон всей истории: к моменту тяжбы Ш-н был, по-видимому, объявлен банкротом.
Банкротство в России XIX века регулировалось Уставом о банкротах 1800 года, а затем положениями Свода законов. Закон различал несостоятельность «несчастную» (от непреодолимых обстоятельств), «неосторожную» и «злостную». Эта классификация уходила корнями ещё в Русскую Правду, выделявшую банкротство несчастное, умышленное и злостное. Дела о торговой несостоятельности были подсудны коммерческим судам, а где таковых не было — магистратам и ратушам. Над имуществом несостоятельного учреждалось конкурсное управление, которое разыскивало должников банкрота и взыскивало причитающиеся ему суммы в пользу кредиторов.
В этом свете иск Ш-на приобретает иное измерение. Возможно, взыскание долга с О-ра было нужно не только и не столько самому ресторатору, сколько для пополнения конкурсной массы — то есть в интересах его собственных кредиторов. А расчёт О-ра строился именно на уязвимости противника: кто поверит банкроту, у которого, надо думать, и дела, и книги в беспорядке? Маклер, похоже, рассчитывал, что в общей неразберихе разорения его долг попросту «утонет», а голословное заявление об уже произведённых расчётах пройдёт без проверки.
Этот расчёт оказался ошибочным. Новая судебная система, при всех её несовершенствах, относилась к письменным свидетельствам куда серьёзнее, чем привыкли люди дореформенной эпохи.
Первый раунд: суд не верит торговым книгам
Ш-н 17 мая 1866 года подал мировому судье 2-го участка словесную жалобу: О-р должен ему 457 рублей за забранные из кафе-ресторана разные продукты и денег не платит. Словесная форма жалобы была одной из примет нового, демократичного мирового суда, созданного реформой 1864 года, — суда «скорого, правого и милостивого», куда можно было обратиться без сложных письменных формальностей.
При разборе дела 20 мая истец представил главное своё доказательство — торговую книгу, в которой был записан долг О-ра, и сослался на двух свидетелей: буфетчицу Г-ль и француза Д-ше. Казалось бы, дело очевидное. Но первый судебный раунд Ш-н проиграл.
О-р держался уверенно. Он показал, что, посещая кафе-ресторан Ш-на, до объявления того несостоятельным окончил все расчёты по отдельным счетам и должным не состоит. Иными словами, долг был, но он давно погашен. Свидетельница Г-ль, вызванная судьёй, заявила, что о расчётах Ш-на с О-ром ей точно ничего не известно — показание расплывчатое и истцу не помогавшее. Второй свидетель, француз Д-ше, в суд попросту не явился.
В итоге мировой судья признал иск Ш-на к О-ру в 457 рублей недоказанным и в иске отказал. Логика судьи понятна: торговая книга — документ, который ведёт сам истец, и доверять ему безоговорочно нельзя; единственная явившаяся свидетельница ничего определённого не сказала; собственное признание ответчика об уплате осталось не опровергнутым. С точки зрения формального распределения бремени доказывания истец своих требований не подтвердил.
Но Ш-н не сдался. Почувствовав, что дело проиграно из-за процедурных огрехов, а не по существу, он подал апелляцию.
Продолжение следует
Андрей Кирхин
*Мнение редакции может не совпадать с мнением автора
